Марианна. Смерь Сталина
Когда Стали умер, для меня это было большим горем. Для всех, для всего окружения, было большим горем, потому что Сталин все-таки для нас много значил, как деятель государственный, как победитель в войне. Его роль очень большая была. Историческая личность была, и когда он умер, для нас было это большое личное горе.
В институте был траурный митинг, посвященный смерти Сталина. Выступает один человек из президиума, что-то монотонно говорит по бумажке. Выступает другой, тоже монотонно говорит по бумажке. А потом обращение в зал – кто хочет выступить? Я вообще не готовилась и не думала, я поднимаю руку. Иду через зал, поднимаюсь вверх, у меня ни одного слова нет заготовленного. Они все по бумажке говорили, а я вообще не собиралась говорить. Я иду не боясь, что я скажу. Я несла свое горе, я когда встала, я даже не знаю, какие слова я нашла, но весь зал зарыдал. Представляешь? – Рыдание. Я сейчас вспоминаю, слезы наворачиваются. Что я говорила, я ни одного слова не запомнила. Когда я это сказала, и зал рыдал, я спускалась по лестнице, меня трясло, слез не было, но меня била дрожь.
Когда митинг кончился, профессор с нашей кафедры, Гранников Дмитрий Анатольевич говорит: ты ошиблась с профессией, тебе надо было идти в актрисы. А я так на него удивленно посмотрела, какая я актриса? Я не могу играть. Я могу только вынести свое личное.
Ты ходила на похороны?
После митинга все пошли на похороны, это не похороны были, я прощание в Колонном зале. 6-го марта открыли доступ в Колонном зале к телу Сталина. Мы шли с девочками, а потом в толпе растерялись. Я ничего не видела вокруг, я была в горе. По большой улице идет поток людей, а с перпендикулярных улиц вливаются такие же потоки. И в конце концов спереди прокричали: товарищи, остановитесь, впереди давят людей! Остановитесь! Тогда только я поняла, что давка, но еще не такая давка, чтобы тебя сдавили. Я увидела как с перпендикулярной улицы вливается толпа уже в толпу, которая идет по главной улице. Остановиться невозможно – сзади толпа идет, и выйти невозможно, никуда. Мне повезло, около меня оказались большие, рослые мужчины. У впереди идущего человека было пальто, а на нем хлястик. Я двумя руками вцепилась в этот хлястик. Сначала я ногами шла, а потом я чувствую, что меня толпа несет, я поджала ноги. А что было потом я не знаю, я потеряла сознание. Я очнулась на грузовой машине, на полу кузова от того, что мне поднесли нашатырный спирт.
Тебя как-то передали?
Наверно, но я ничего не помню, я была без сознания. Когда я очнулась, меня спросили, могу ли я встать. Меня подняли, спустили вниз, подвели к скамейке. Сказали – сейчас к вам подойдет врач. А я посмотрела вокруг, это такой ужас, на скамейках лежат люди. Одна женщина – у нее безжизненно рука была опущена. Я испугалась, по-тихонечку встала и пошла. Мне тяжело было дышать. У меня было только поверхностное дыхание. Если попробовать нормально вздохнуть, была резкая боль в груди. Я дошла до общежития.
А потом опять начались страдания. К Сталину не пускали, только делегациями. Я жила с китаянкой и с румынкой. Я уходила страдать на Ленинские горы. Это было 8-го марта, последний день прощания со Сталиным к Колонном зале. Тогда там строился университет. Сакральное вроде для меня было место – Ленинские горы. Прихожу обратно, а мне говорят – мы тебя ждали, ждали, где ты была? Румынская делегация ушли туда. Я расстроилась и снова пошла страдать на Ленинские горы, прихожу – опять, теперь китайская делегация, опять без меня пошли. А тут приходит девочка – пятикурсница. Она попросила паспорт Лены Голан, румынки. Она по виду похожа была. А я Жи Ци говорю: давай ты мне свой паспорт дашь? Одежду я тоже у нее взяла. Все китаянки в форменной одежде были – в одинаковых пальто и в полосатых шарфиках. Я взяла ее полосатый шарфик – под китаянку, паспорт китайский и пальто с шарфом. И мы с ней пошли вдвоем, уже поздно было, вот-вот закроют. На входе стоял военный, офицер. Смотрим, идет высокий кореец, и мы к нему – вы к Сталину? – К Сталину. Мы тогда с Вами, и взяли его под руки с двух сторон. Тогда война в Корее шла. Офицер, который на пропуске был, очень долго с корейцем разговаривал. На нас внимания не обращали. Мы стояли в сторонке. А они поговорили, пожали друг другу руки. Я на них смотрела и любовалась: дружба народов, они такие оба красивые! Характерные для своей нации каждый. Таким образом я попала в колонный зал.
Перед колонный залом была длинная очередь, опять много народу. А я после давки уже боюсь, я взяла корейца за рукав и не отпускаю. Мы нашли конец очереди, встали. Тут я отцепилась от корейца, стою в стороне. Ни на кого не обращаю внимания, я ведь в горе, молчу. А какие-то ребята, студенты, с корейцем начали говорить. Кореец говорил по русски очень грамотно, литературно, совсем без акценты, видимо, русский кореец. Так я поняла. Довольно долго мы стояли. Я молчу, не вступаю в разговор. Я посмотрела на этих парней мельком, а один из них говорит: Вы такая красавица, Вас должны бы без очереди пропустить. Я перевела взгляд на корейца. И ты знаешь, он смотрит на меня такими глазами, что я не могу от него отвести взгляд. Любовь с первого взгляда. Мы смотрели глаза в глаза, и я не могу отвести глаз. Я думаю: я не должна его потерять. И все время, как заклинание. Это была вторая влюбленность. Когда был Вовка Борисов, я не поняла тогда, и все не состоялось. А тут уже 7 лет прошло (там 46, а сейчас 53-й). Тут я уже взрослая. Я понимаю, что это любовь с первого взгляда. Потом двинулась очередь. Я его держу уже не потому, что боюсь, а чтобы не потерять. Потому что в его взгляде я поняла то же самое. Тут мое к Сталину горе куда-то рассеялось. Я проходила через Колонный зал, поднималась. Нас снимали, несколько раз. Где-то в архивах должны быть фотографии: высокий кореец и девчонка в полосатом шарфике. Я его все время держала за рукав.
Снимали на фотоаппарат?
Да, журналисты нас снимали несколько раз. Вышли. Тут уже мне не удобно так его держать. Я думаю, как хочет. Он может проститься со мной и уйти. Но он не простился. Мы шли к Ленинской библиотеке…