Марианна. Александров
Интервью с моей бабушкой, Марианной Яковлевной, 90 лет (1928 г.р.)
Бабушка (в центре)
с мамой и папой
Где ты родилась?
Я родилась в Симферополе.
Кем работали родители?
Мама работала учителем на курсах по ликвидации безграмотности. Учила читать, писать. Люди были совсем безграмотные.
А папа?
С папой сложная история. Папа был редактором газеты в Симферополе. Мама любила человека, который воевал на стороне белых. Она не знала, она думала, что он болгарин. Потом он стал ее звать в эмиграцию, но она не поехала. Я не знаю, как она вышла замуж за отца. Она любила другого человека, который воевал на стороне белых и был расстрелян под Феодосией. Его не убили до конца, спасли болгары, которые убирали труппы. Под Феодосией, в Коктебеле было поселение болгар. Они заметили его и выходили. Потом привезли на телеге под сеном в Новоцарицино. Поселили в дом, где мама жила. Он в нее влюбился, она думала, что он болгарин. Я не знаю, чья я дочь. Его или отца. Лет через 30 я открыла мамин архив и нашла справку, по которой видно, что она не работала пол года. Он увез ее в Судак, они там жили. Потом он, видимо, договорился с контрабандистами и уехал в Турцию, а мама отказалась. Она вернулась в Новоцарицино и стала опять преподавать. Она тогда уже месяц была беременная мною. Мама мне не рассказывала, потому что я любила отца, и я думала, что это история, которую она придумала, чтобы спасти меня от немцев. Потому что отец был еврей. Детей евреев уничтожали. Все время я думала, что эту историю она придумала. Но потом я увидела справку и поняла, что это правда. Отец был женат, но детей у него не было. Возможно у него не могло быть детей. Я так думаю, что он женился на беременной женщине, чтобы у него был ребенок. После родов они уехали в Ялту и три года жили в Ялте.
А выросла ты гда?
В Ялте, потом в Самаре, потом в Ворошилове.
А в школу ты где пошла?
В Ворошилове (сейчас Уссурийск). А раньше он назывался Никольск-Уссурийск. Я первый класс закончила в Ворошилове. Потом отец увез нас в Весьегонск. Там мама родилась. Уже начинались аресты, он боялся, что его могут арестовать, таким образом он спас маму. Если кто-то арестован как враг народа, то жены тоже подлежали аресту у расстрелу (это я уже потом узнала). Он адрес не писал в письмах, они договорились, что он будет писать до востребования на Москву. Мама ездила в Москву, но ни одного письма не получила. Видимо, его уже арестовали. Ни одно письмо не дошло. Вдруг мама получает крупную сумму денег оттуда. Неизвестно от кого, таинственная история, кто прислал эти деньги? Отец кому-то доверил этот адрес, он уже был арестован. Прислали очень большую сумму. Мама потом писала, спрашивала, кто прислал деньги, но никто не отозвался, так и осталось загадкой. На эти деньги мы уехали в Крым.
Мама не могла устроиться на работу, потому что опасно было. Тетя Клава, ее сестра, работала фельдшером, зарплата маленькая, на эту зарплату мы втроем жили. А тут получили крупную сумму денег. Уехали в Крым, в Бахчисарайский район, в татарскую деревню. Она стала работать в начальной школе.
В какой класс ты пошла в Крыму?
В третий. Второй класс я закончила в Весьегонске. Потом мы переехали в Дарте. Там семилетка была. Я окончила пять классов, а потом началась война. В деревне был оставлен немец, следить за порядком. Однажды он пришел к маме, а в руках у него была пачка бумаг. Эти бумаги он дал прочитать маме. Там было написано, что я еврейка, что у меня отец еврей. Я точно не знаю, мама мне содержание не говорила, но смысл был такой. Это были доносы, что я еврейка. При маме он эти бумажки порвал (то есть меня спасли немцы) и отдал обрывки маме, а мама кинула их в печку, и они сгорели. Я лица этого человека не запомнила, мне запомнились его руки. В этой комнате я была, видела всю ситуацию. Запомнила только руки, силуэт. Он был крупный мужчина, пожилой. Стали писать в Сетлер, в районную комендатуру, на него, что он не реагирует. К нам приехала целая машина СС-овцев. Меня не было дома, у меня была у подружки, они были из Феодосии. Кто-то пришел и сказал, что у нашего дома остановилась машина с СС-овцами, я побежала домой, меня останавливали – не надо тебе туда идти, но я вырвалась и побежала. У меня было две косички, два банта. Открываю дверь, радостная: “здравствуйте” говорю. У меня никакого страха не было. А там высокие, красивые парни. Они с мамой говорили.
А как они с мамой говорили? На каком языке?
На русском. Разговора я не помню. При мне уже разговора не было. Ребята молодые, красивые. Один только постарше был – он стоял рядом со мной, он меня как бы погладил по голове, ощупал. Я не знала тогда, что у них теория есть про череп. Я запомнила этот жест – он вроде как погладил, а когда дошел до затылка, остановился, ощупал. Тогда я не предала этому значения, только потом поняла – это он проверял меня. Вот эти ребята уехали. Меня не тронули. Когда они ушли, мама сказала: в случае чего, умрем вместе. А я подумала: зачем умирать? Никакого страха не было. У мамы был страх, а у меня не было страха, что меня могут взять и убить. Абсолютно не было страха.
Когда оккупация была школа работала?
Нет, никакой школы не было.
А освобождение помнишь?
Да, это было волнительно, когда пришли наши. Был очень радостный момент, когда случился Сталинград. Февраль 43-го, по-моему. У них был траур. Такие грустные. Они поняли, что проиграют войну. После Сталинграда они поняли. Тогда было радостно. Еще все время говорили: “Москва капут! Сталин капут!” Никакой информации ведь не было, абсолютно. Мама не верила, но все равно, было очень плохое ощущение, что мы так и останемся в оккупации.
Я была одна, и вдруг я слышу грохот. Я выскочила на крыльцо и вижу огромные крылья и красные звезды. Я сначала испугалась, а когда увидела красные звезды, я побежала и подняла руки. А летчик смотрит на меня, это близко было, смотрит и улыбается. Какое-то мгновение, но кажется, что это долго было. Вот возьми меня с собой. И тогда я думаю – все вранье, это еще до Сталинграда было. Если летает наш летчик, значит нас не бросят. Мне врезалось в память его лицо, как он выглядывает, улыбается, и я к нему поднимаю руки.
Ну а наши когда пришли, это была большая радость. Но ты знаешь, она вскоре было омрачена, потому что началась депортация татар, болгар, греков. У меня подружка была гречанка. Это было ужасно. Наши только пришли и сразу начали высылать. Мы жили в одном доме – две квартиры, с болгарской семьей. У них сын воевал на фронте. Вот выслали их. Это было большое горе.
А потом опять в школу пошла?
Я до войны окончила пять классов, а после войны в 44-м году я поступила в седьмой. В шестом классе не училась. А после седьмого классу ушла в техникум. Мама хотела, чтобы я восьмилетку окончила, чтобы у меня было гуманитарное образование.
Но ты знаешь, как только война окончилась, сразу стали говорить, что будет новая война. Не в печати, а было ощущение. И я думала, что надо получить как можно быстрее специальность. Мама больная была, у нее ожог был. Я думала, надо получать специальность, встать на ноги. Я решала: строить или кормить, потому что все дома разрушенные были – надо строить, и голод был – надо кормить. Решила, что лучше кормить, чем строить. Все-таки женщина, мне сказали, что на стройке надо уметь ругаться. Я советовалась, пошла в техникум консервной промышленности.
А какие предметы были в школе?
Я уже не помню. Там список есть. Все пятерки. У меня всегда пятерки были. Когда я физику, математику сдавала, мне на экзамене не давали подумать.
Предметы и оценки
за 7 класс.
Почему?
А вот так. Вытаскиваешь билет и к доске, и я сразу отвечаю. И в институте училась. У нас был преподаватель, он в МГУ и у нас преподавал. Я вытащила билет, тут я конечно думала, там один вопрос, который я не знала совершенно. В учебнике было мелким шрифтом написано. Я стала логически отвечать. Он понимает, что я не знаю, но я отвечаю, и при том я верно отвечаю. И он поставил мне пятерку: за смелость.
В техникуме вы сколько учились?
4 года.
А потом ты в институт поступать стала? Какой это был институт?
Мама училась заочно в пед. институте в Симферополе, и она меня все время толкала на гуманитарное образование. Она не хотела, чтобы я технарем была. В пед. институте меня не имели права принимать без экзаменов, но они меня приняли на первый курс заочного отделения. А маме сказали, что мы ее оформим, как заочницу, а после первого семестра, она сдаст экзамены, и мы ее переведем на очное отделение.
Но что-то меня потянуло в Москву. Потому что в Москве моя первая любовь. Вовка Борисов был из Москвы. Вот я поеду в Москву, и не может быть, чтобы я его там не увидела. А куда в Москву? В Москву только на молоко, потому что дед маслодел был. Я поступила в молочный институт в Москве. Поскольку я отличница была, меня приняли без экзаменов. Документы отослала, и сразу меня приняли. Я прямо к первому сентября приехала на занятия. Но Вовку я так и не увидела.
А после первого курса я приехала на каникулы в Белогорск, а там девочка была, мы вместе учились в техникуме. Она знала его. Я ее спросила, а он, говорит, женился, уехал в Свердловск. Сын у него.
Он приехал прямо из Германии в 46 году. Артиллерист. Пришел к нам в дом. Я стояла у окна, у нас был чудесный вид на горы, вдруг кто-то стучится. Он искал квартиру, но у нас уже кто-то жил. Он поселился в нашем дворе. Хозяйка сказала маме, что он так влюбился в вашу девочку, а я слышала, он с первого взгляда влюбился. У меня тоже что-то произошло, но я не понимала, что это. Вот думаю, хорошо, что он живет рядом.
У нас была летняя кухня. Он на втором этаже жил, там терраса была. Я колола дрова топором, а он у меня падает. Я не вижу, что он наблюдает. А я первый раз топор взяла в руки, все соломой топили, а тут дрова появились. Я замахиваюсь, слышу – смеется. Потом он спустился, наколол мне дров, ни слова ни говоря, и ушел. Я вечером пошла к подруге, говорю, Зина, пойдем на танцы. А он жил с солдатом по-моложе, который умел на аккордеоне играть. У Вовки был аккордеон, но играть он не умел. Вот таким образом мы с ним танцевали. Он однажды прикоснулся ко мне щекой, а я говорю: нельзя. А он: почему?
Ты знаешь, во время войны было много всего нехорошего, такая распущенность, и я дала клятву, что пока мне не исполнится 18 лет, я никого не поцелую. Вот такую клятву дала, мне лет 13 было. Вот эта клятва у меня, но мне 18 еще нет. Я не думаю об этой клятве. Но все равно не могу ее переступить. Я читала, что один человек дал клятву, что он не будет пить какое-то время, потом он всю жизнь не мог пить. Вот и у меня это было.
Я все страдала из-за Вовки, страдала. Мы шли с Марийкой с подружкой, зимой. Там хиромант, он говорит, я могу предсказать будущее. А мы: нам нечем заплатить? Мы несли хлеб, тогда по карточкам выдавали. У меня довесок был. Он говорит: а вы дайте довесок, и я одной из вас погадаю. Марийка говорит: “Что мне гадать? Давай тебе”. Хоромант мне рассказал все правильно, что было, и сказал, что мне в апреле будут говорить о любви, и я ни в коем случае не должна оттолкнуть этого человека, потому что только он принесет мне счастье. И я стала ждать апреля.
Четвертого апреля Петька говорит мне о своей любви. Мы с ним в одной группе учились, он партизан был крымский. Я: так ты же женат. Он: нет, мы просто вместе партизаны были, пойдем, она сама тебе скажет. Я: пойдем (потому что мне нельзя отталкивать). Петька плохо учился, и у меня было комсомольское поручение подтянуть его по английскому. Мы с ним занимались. Я его подтянула до четверки. Он мне каждый раз две конфеты давал, всегда одинаковые. Где он их брал? – Голод был. Я думала, может украл, он диверсантом был во время войны. Как-то он присмотрелся ко мне и говорит – у тебя температура. Я говорю – да, а у меня действительно температура была. Он: а что врачи говорят?
– А я не хожу.
– Как не ходишь?
– Не хожу.
– Нельзя не ходить, ведь высокая температура.
– Ну и что?
Я переболела воспалением легких и после этого у меня осталась температура. Он пошел к директору, они вместе в партизанском отряде были. Директор созвонился с какими-то светилами. Петька мне говорит: собирайся, пойдем к врачу. И он меня как маленькую повел к врачу. Это еще до объяснения в любви было. Врач мне рентген сделал и говорит: “Барышня, я вам не советую приходить с молодыми людьми”. А что я сделаю, он меня привел. Это показалось мало, в следующий раз он повел меня к другому врачу в поликлинику для партийных работников. Тоже повел за ручку. Те послали меня в туб. диспансер. Я тогда уже озаботилась. Я сама пошла в туб. диспансер. На учет меня там не поставили. Потом карточки отменили, питание улучшилось, все прошло.
До того как он предложение сделал, была такая забота, а еще четвертое апреля, “нельзя отталкивать”. Мы пошли через весь город, остановились перед красивым особняком, он взбежал на крыльцо. А я говорю: я тебе верю, на заходи. Думаю: ну что я пойду, и что я буду ей говорить. Я поверил ему. “Не надо, я не зайду”. Вот я стала его невестой. И конечно он меня целовал. Потому что я была его невестой и мне было уже 19 лет. Ездили в Алушту, он очень хорошо плавал. А я не купалась. Весна, еще холодно было.
Мы должны были ехать в Терасполь на практику. Но у мамы произошла неприятная ситуация. Она заведовала метод. кабинетом, и там обокрали, взломали замок. Мама вместо того, чтобы вызвать милицию, открыла и стала делать ревизию. На нее повесили ограбление, у нее было судебное дело. Пришли к нам домой, сделали опись имущества. Поехать в Молдавию на практику я побоялась, оставить маму одну. А Петька с нашей комнатой, с девчонками, поехали на практику. А я на практике в Симферополе осталась. Там заведующая лабораторией как-то говорит: “Зайди, мне надо с тобой поговорить”.
Я к ней пришла. Она говорит: “Слушай, у меня в лаборатории работает такая-то, она по сути была женой Петра, если бы не ты, то он бы на ней женился. Зачем он тебе нужен? Ты молоденькая, хорошенькая. А она 24-го года, если она не выйдет замуж за Петра, она вообще больше не выйдет никогда.” Представляешь? Когда она говорила, я сидела и смотрела в окно, я ничего там не сказала. Встала и молча ушла. Я стала за этой девушкой наблюдать. Смотрю, изучаю ее. Стройная, лицо симпатичное, тургеневского типа, и такой дом у них был, особняк, видно, что интеллигентная семья. Она чувствует мой взгляд, но ни разу на меня не посмотрела. Она тоже в техникуме училась, но она старше была. Это был 45 год, я поступила, а они в 45-м на последнем курсе были почему-то. Такая группа была, они только пришли и сразу их выпустили на работу. Мне она понравилась, я подумала: нельзя переходить дорогу. Я рассердилась на Петра, что он меня обманул, что он ее предал, если у них были близкие отношения, по сути муж и жена. Тут я не стала думать, что нельзя отталкивать, и я решила: все.
Он приехал после практики, а я чужая, он ничего понять не может. Я ведь не говорю ему об этом. Потом я через Марийку передала, скажи, что я согласна продолжать отношения, но только, как брат и сестра. Что он обязан жениться на ней. Он согласился на брата и сестру.
Потом я уехала. Он пришел прощаться. Пустая комната. Я ему говорю: ты только женись на ней. Он кивнул головой – вроде как да. Он ушел, ни слова не сказал. Вот так мы и простились. Я уехала в Москву в институт. Мы переписывались с Олей Москалевой. Она мне пишет через год: в Крымской газете написал, что Петька развелся с женой (про разводы тогда писали в газете). А потом я была в Севастополе в 69 году. Мне Марийка сказала, что Петр умер, утонул в Симферопольском водохранилище.
На практикуме в техникуме вы где работали?
Первая практика – это был разрушенный завод “Трудовой Октябрь”. Там были емкости для сульфитации яблок, чтобы они сохранялись, а потом их на варенья, компоты использовали. Привозили грузовики яблок, и мы эти емкости заполняли. По воде ходили, я застудила ноги и заболела воспалением легких. А потом на практиках нам в-основном делать ничего не давали, сидишь, наблюдаешь. Вот идут арбузы: из корок делали варенье, а мякоть на корм скоту. Выбираешь самых хороший арбуз с девчонками, съедаешь. Вот такая практика. Ну ходишь, смотришь, записываешь. Нужно ведь отчитаться. Диффузионное отделение: варенье, в тазиках. Для Сталина варят варенье из грецких орехов. Мы идем, руками вытаскиваем варенье, едим. Вот такая практика.
Бабушка
Август 2018